Сергей Лексутов - Ефрейтор Икс [СИ]

Лаук сказал мечтательно:

— Вот бы Харрасов остался один…

Павел знал, что и у Сашки есть счет к Харрасову. Хлопнув Сашку по жесткому, жилистому плечу, пошел в казарму. Поставив карабин в пирамиду, Павел прошел в столовую, сунул голову в амбразуру. Рабочим по кухне был тот самый коренастый крепыш с тяжелым лицом по фамилии Никонов. С легкой руки Павла его уже вся рота звала Никанором. На кухне уже было чисто, посуда вымыта, а Никанор стоял возле печки и гипнотизировал взглядом чайник. Павел сказал:

— Никанор, мне-то хоть ужин оставили?

— А как же. Лезь сюда.

Павел ловко проскользнул в амбразуру, Никанор мотнул своим тяжелым лицом в сторону стола:

— Рубай. Сейчас чайку погоняем.

Порция оказалась тройная, и Павел, нагулявшись на свежем воздухе, с удовольствием ее навернул. Предварительно откроив ложкой добрый кус с кусочком мяса своему новому другу. Котенок оказался неимоверно пушистым, дымчатым и поразительно красивым. Этакий клочок дыма. Он накинулся на еду, рыча и шипя, будто это было сырое мясо. Никанор сказал:

— Дня три не ел…

— Возле капонира я его нашел, — проговорил Павел. — И откуда там взялся?..

Они долго пили чай, беседуя о том, о сем. Наевшийся котенок вскарабкался по ноге Павла и устроился спать на коленях.

В эту ночь впервые за много дней Павел выспался. Котенок тихонько напевал ему на ухо свою песенку, и никто не будил, даже включений в эту ночь не было. А на следующий день случилась знаменитая драка в столовой, после которой власть в роте переменилась. Доминирующим стал призыв Павла. Но "старички" все еще хорохорились. Даже после того, как Павел троих из них во главе с Харрасовым, основательно отделал в капонире своей станции.

Помост со штангой теперь стоял в казарме, и "старички" перед ужином каждый день тягали штангу. Как-то, растерявший остатки страха Павел подошел к помосту, на котором "старички" соревновались друг с другом, раз за разом набавляя по пяти килограмм. Говорухин, мордастый, жилистый парень, кое-как то ли вытолкнул, то ли выжал девяносто килограмм, со звоном опустил штангу на помост, спросил, обращаясь к Павлу, Никанору и Лауку:

— Ну что, салажня, хотя бы до яиц поднимете?

Никанор пожал плечами, вышел на помост, криво взвалил штангу на грудь и с легкостью выпихнул вверх, сказал, опуская:

— Тяже-елая…

Лаук легко взвалил штангу на грудь, выжал, сказал:

— Фигня…

Павел спросил, подходя к штанге:

— Сколько здесь? Килограмм семьдесят? — легко вскинул на грудь, два раза выжал, проговорил, осторожно опуская на помост: — Ого! Да тут все восемьдесят… — собрал все, какие были блины, насадил на штангу, нарочно коряво взвалил на грудь, швунганул, опустил, сказал насмешливо:

— Ну что, старички, хотя бы до яиц поднимете?..

Посрамленные "старики" вереницей потянулись на улицу, а Павел с этого дня стал регулярно тренироваться со штангой и быстро восстановил свою былую силу. Котенок тоже рос не по дням, а по часам. Но был еще такой маленький, что Павел опасался оставлять его одного на станции, и повсюду таскал с собой за пазухой. Наблюдая, как хищный звереныш поедает кашу, или картошку, Павел вспоминал свой детский мясной голод, и сочувственно думал, как бы научить кота охотиться? А вот имя выскочило само собой. Когда Павел прибегал на станцию и садился за экран, котенок вылезал у него из-за пазухи, забирался на приборный шкаф и сидел там, с серьезным видом светя глазами. А иногда садился на столик перед экраном и сосредоточенно смотрел в экран. Как-то Павел, включив приборы, проговорил:

— Ну что, Котофеич, поработаем?

Так и привилось имечко. А потом Павел научил кота и охотиться. Как-то Павел был в наряде рабочим по кухне, а Котофеич спал на старом бушлате в кладовке. Павел сидел на крыльце и отдыхал после вечерней мойки посуды, как вдруг на крыльцо кочегарки вышел кочегар, парнишка из призыва Павла по фамилии Черкасов, он тащил за хвост громадную крысу.

Павел окликнул его:

— Эй, ты где ее взял?

— Да вот только что грохнул. Понимаешь, сплю, а она, падла, прямо по мне пробежала. Ну, я ее куском угля…

— А тащишь куда?

— Да зарыть надо…

— Не надо зарывать, я ее Котофеичу скормлю…

— Да хоть сам ешь… — проговорил Черкасов, бросая крысу в траву.

Павел вытащил из кладовки Котофеича. Котенок недовольно вертел головой, зевал, сонно прижмуривая глаза. Павел поставил котенка прямо на крысу. Зверь, почуя добычу, завертелся на туше, но что с ней делать, не знал. Черкасов стоял рядом с Павлом и с интересом наблюдал. Проговорил, с ностальгической грустью:

— У меня дома кошка есть, она крыс в стайке ловит… И своих котят учит ловить. К нам со всей деревни за котятами приходят… А этого кошка не учила, не будет жрать…

— Посмотрим… — проворчал Павел, и пошел в кочегарку.

Прихватив там лопату, он вернулся к крысе. Котофеич все так же бестолково бегал по ней, не понимая, с какого конца приступить. Она была, пожалуй, побольше котенка раза в два. Павел подхватил котенка под живот, и попытался поднять, но тот вцепился в крысу, и Павел поднял их вместе. Еле-еле отодрав его от крысы, Павел рубанул ее пару раз лопатой, и снова посадил на нее котенка, и тут он учуял… Растопырив лапки, с рычанием вгрызся в сочащийся кровью разруб.

Черкасов сказал изумленно:

— Неужто будет крыс ловить?

— Посмотрим… — обронил Павел, втыкая в землю лопату, чтобы стереть с нее крысиную кровь.

Он напился чаю и собрался идти в казарму спать, вышел на крыльцо. Из темноты доносилось вурдолачье урчание и смачный хруст. Павел позвал котенка, но тот, похоже, и ухом не повел. Пожав плечами, Павел пошел спать. В шесть часов он поднялся, и пошел на кухню, растапливать печку. Котенок сидел на своей добыче и самозабвенно жрал. Он уже раздулся, как шарик, но оторваться не мог. Павел испугался, как бы он не лопнул, хотел оторвать от крысы, но не тут-то было! Тем более что котенок до ушей вымазался в крови. Плюнув, Павел ушел на кухню. В конце концов, зверю виднее, сколько есть…

Он помыл посуду после завтрака, сбегал по включению, вернулся перед обедом на кухню — Котофеич жрал. Возможно, он успел отдохнуть, и только что вернулся к добыче, но Павлу не верилось. Из совершенно круглого клубка шерсти торчал пушистый хвостик и тоненькие лапки с растопыренными выпущенными коготками. От крысы осталась только задняя часть и вывернутая наизнанку шкура. Павел помыл полы на кухне, когда раздувшийся Котофеич приковылял с улицы. Он заполз в кладовку и улегся спать на свой бушлат. Голынский неодобрительно покосился, но высказывать свое мнение поостерегся. После отъезда Харрасова он форменным образом увял. Павел оглядел кухню, проговорил лениво: